ВВЕДЕНИЕ

Средиземноморский регион - точка пересечения интересов многих акторов мировой политики и мировой экономики. Средиземноморье сегодня представляет собой, как описали его в министерстве иностранных дел Италии, «геополитический парадокс» [1, p. 3]: регион одновременно и фрагментированный, и в то же время - взаимосвязанный.

С одной стороны, архитектура безопасности, на которой строится политическая, экономическая, социальная и культурная стабильность Средиземноморского региона вызывает все большие сомнений из-за множества кризисов, противостояния интересов мировых держав, идеологических и межрелигиозных столкновений. С другой стороны, регион - платформа для экономических, энергетических и инфраструктурных связей между Европой, Африкой и Азией.

Интересы трансатлантического сообщества были связаны с регионом Средиземноморья на протяжении многих веков. Однако дестабилизационные события второго десятилетия XXI в. привели к тому, что ныне Средиземноморье рассматривается государствами Евро-Атлантики как источник экзистенциальных угроз: вот лишь некоторые из них - нестабильность и радикализм, неконтролируемая миграция, организованная преступность и терроризм.

Эту тенденцию признают на официальном уровне в государствах Европы, а также, и в ЕС, и в НАТО. Если, например, Стратегия безопасности Европейского Союза 2003 г. декларировала, что «Европа никогда не была такой процветающей, такой безопасной и такой свободной»¹, то уже к 2016 г. возникло понимание, что «[ЕС] нужна более сильная Европа». В Глобальной стратегии Евросоюза² констатируется: «Это то, чего заслуживают наши граждане, этого ожидает весь мир. Мы живем во времена экзистенциального кризиса как в Европейском Союзе, так и за его пределами». В рамках европейского политического дискурса сформировалось понимание о «новой нормальности», под которой подразумеваются взаимозависимые кризисные тенденции в ближнем зарубежье, которые усугубил коронавирусный кризис

В статье рассматриваются концептуальные основы Европейского Союза, его политика в отношении стран Юго-Восточного Средиземноморья, а также определяются ключевые подходы ЕС в противодействии угрозам и вызовам, возникающим в этом регионе.

ГЕОПОЛИТИКА СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ И КОНЦЕПЦИЯ «СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТИ»

Подходов к концептуализации Средиземноморского пространства - большое количество. В целях их систематизации в рамках исследования логично, на наш взгляд, выделить две большие группы работ. Одна группа видит Средиземноморский регион как зону единения и сотрудничества. Вторая - указывает на фрагментированность региона, а взаимозависимость в данном случае предполагает негативные коннотации колониального прошлого.

При первом подходе, принято традиционно исходить из труда французского историка Ф.Броделя, основоположника концептуализации Средиземноморья как единого региона [2]. Взяв за отправную точку XVI в., он постулировал единство средиземноморской цивилизации, важная особенность которой, с его точки зрения - ее однородность и значимость для истории всего человечества.

Продолжателями Ф.Броделя стали оксфордские исследователи П.Хорден и Н.Парселл, которые в 2000 г. опубликовали монументальное историографическое исследование о Средиземноморском пространстве и агентах в рамках школы конструктивизма [3]. Они обосновывали «отличительную целостность» Средиземноморья и строили свою работу на дифференциации агентов Средиземноморья и агентов, действующих в Средиземноморье.

Эти авторы расширили концепцию Броделя. Если Бродель считал географию системообразующим элементом региона, то Хорден и Парселл добавляют к этому социальные связи между сообществами, т.е. взаимозависимость микросред или, как они их называют, «микроэкологий». Более того, взаимосвязи выстраиваются главным образом для скоординированного ответа сообществ на вызовы окружающей среды, природные катастрофы и изменение климата.

Единство Средиземноморского пространства в дальнейшем получило широкое изучение. В т.ч. можно выделить теории, утверждающие, что оно основывается , как ни парадоксально, на изменчивости региона [4]. Однако, обращается внимание на то, что хотя Европа и Средиземноморье неразрывно связаны, последние события демонстрируют преобладание нарратива дезинтеграции и делегитимации, причина которых кроется в гибридных угрозах.

Дискурс необходимости борьбы с гибридными угрозами и достижения «стрессоустойчивости» в политическом пространстве как Европейского региона, так и ближайшего зарубежья, настолько прочно вошел в европейские экспертные и официальные дискуссии, не получив, впрочем, достаточного концептуального осмысления, что это привело к потере его смысловой наполненности.

Анализ стратегии Европейского Союза по отношению к государствам ближнего зарубежья чаще всего рассматривается именно в рамках программ соседства. В целом, Европа рассматривает себя как «нормативную силу», чье влияние на мировую политику заключается в том, чтобы подавать идеальный пример источника мира, благополучия и демократии [5]. А система отношений с соседями в регионе Средиземноморья в рамках, например, Барселонского процесса 1990-х гг., воспринимается как реализация концепции «Вечного мира» И.Канта [6].

Однако такой оптимизм и даже самоуверенность явно преувеличены и не соответствуют реалиям политического процесса в Средиземноморье. Это продемонстрировала неспособность Европейского Союза выработать общий подход к восстаниям «арабской весны». Необходимо обратить внимание, что экспертное сообщество в Евро-Атлантике не игнорировало угрозы с Юго-Востока Средиземноморья. Еще в 1990-х гг. исследователи указывали, что Запад должен поддерживать стабильность на Ближнем Востоке, или «[он] дестабилизирует Запад»³.

Лейтмотивом новой политики ЕС в регионе Средиземноморья выбрана концепция «стрессоустойчивости» - Глобальная стратегия Европейского Союза. Опубликованная в 2016 г., эта стратегия обозначила «стрессоустойчивость» как главный руководящий принцип всей внешней политики ЕС⁴. Концепт «стрессоустойчивости» призван заменить столь же неопределенную концепцию «стабильности», а также концепции «демократизации», «прав человека» и «гуманитарной безопасности», которые обычно соседствуют с ним в документах [7].

«Стрессоустойчивость» остается довольно широким и неопределенным понятием. Эксперты и аналитики [8; 9; 10] способствовали его большей проработке, но единого подхода к этому концепту выработано не было; более того, на практике «стрессоутойчивость» может подразумевать различные стратегии.

Некоторые ученые утверждают, что «стрессоустойчивость» пришла в теорию международных отношений из биологии, а конкретнее - из экологии. Эта концепция, в соответствии с дарвинистской логикой, подразумевает адаптацию к изменениям окружающей среды и, в конечном итоге, влечет за собой выживание сильнейших, «естественный отбор» в мировой политике [11]. Наблюдается «тревожный консенсус», как выразился профессор Университета Шеффилда Дж.Джозеф, между государствами, бизнесом и другими акторами мировой политики в понимании того, что «стрессоустойчивость» по умолчанию и без всякого сомнения подразумевает ценность, к которой нужно стремиться любой ценой [12].

В самой Стратегии ЕС «стрессоустойчивость» определяется весьма размыто, как «способность государств и обществ к реформам, таким образом противостоя и восстанавливаясь от внутренних и внешних кризисов»⁵. Следовательно, можно утверждать, что создание «стрессоустойчивых» государств, а также государственных институтов и гражданского общества в Юго-Восточном Средиземноморье (в субрегионах Магриба, Сахеля, Леванта) одинаково необходимо для ЕС, НАТО и государств-членов.

В 2017 г. для интерпретации положений Глобальной ЕС было выработано совместное коммюнике Еврокомиссии и Высокого представителя Евросоюза по внешней политике - «Стратегический подход к стрессоустойчивости в внешней политике ЕС»⁶. Европа теперь намерена сосредоточиться не только на предотвращении кризисов или любых других потрясений как таковых, но на поддержании функционирования институтов в условиях шока и пост-кризисного восстановления государств.

КОЛОНИАЛЬНОЕ ПРОШЛОЕ И СТОЛКНОВЕНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИЙ

Второй подход, указанный выше, основан на предположении об окончательном разобщении и конфликтной природе Средиземноморского региона. Средиземное море в таком случае превращается в границу или разделительную линию между цивилизациями.

Одна из теорий предполагает, что Южный берег представляет экзистенциальную угрозу для Севера, как, например, в знаменитой работе С.Хантингтона. В его «Столкновении цивилизаций» происходит возврат к роли культурного императива в мировой политике и констатируется безальтернативность конфликта между Западом и Мусульманским миром.

Противоположная ей теория устанавливает, что именно Северный берег подрывает развитие Юга - в данном случае значимы постколониальные интерпретации, как ответ на теорию Хантингтона. Исследователи постколониальной парадигмы идентифицировали Средиземноморский регион на центральную точку соприкосновения между доминирующим Глобальным Севером и противостоящим ему Глобальным Югом.

В то время как первая из этих теорий фокусируется на материализации культурных ценностей и норм, вторая считает основным фактором экономическую эксплуатацию и несправедливую конкуренцию. Подход Хантингтона, первоначально ставший реакцией на другую, не менее известную и спорную работу Ф.Фукуямы «Конец истории», получил особое распространение после трагических событий 11 сентября 2001 г., в частности, в форме публицистического популизма [13; 14]. Концепция Хантингтона часто критикуется за чрезмерное упрощение: например, многие конфликты интересов рассматриваются как конфликты ценностей, а внутрирегиональные конфликты (в рамках одной цивилизации) игнорируются в принципе [15].

С точки же зрения пост-колониализма, существует фундаментальный конфликт между Севером и Югом Средиземноморья - он происходит от неспособности европейских акторов к рефлексии и исправлению ошибок их колониального прошлого [16]. Возвращаясь к идеям американского историка ориентализма Э.Саида о том, что воображаемая география способна превратить расстояние в различия, постколониалисты утверждают, что это уже произошло в Средиземноморье: разделение на «мы - они» становится нормативным основанием для несправедливых практик. И, несмотря на то, что Средиземноморье представляет собой систему с множеством структурных связей, регион останется дестабилизированным из-за неразрешенных глубинных противоречий [17]. Более того, все программы сотрудничества, инициированные Европой в регионе, являются или попыткой обозначить и закрепить разграничительную линию [18], или «замаскировать неоколониальные концепции под транснациональные идеи» [19].

Данные теории в значительной степени влияют на восприятие политического процесса в Средиземноморье элитами и обществами Юго-Востока региона. Подход ЕС к определению акторов, инструментов и повестки взаимодействия в регионе без учета интересов самих региональных государств лишь усугубили эту тенденцию.

Начиная с конца 2010 г., арабские восстания стали поворотным моментом в отношениях между ЕС и регионом Ближнего Востока и Северной Африки. Изменение политического, экономического и социального восприятия Европы в 6 странах (Египет, Ирак, Иордан, Марокко, Тунис, Ливия), отражено, например, в опросе ArabTrans - международного сообщества ученых, изучающих последствия арабских трансформаций 2010-2011 гг., инициированного Европейской Комиссией. Показано несоответствие между тем, «что ЕС, как он считает, добился в регионе и местным восприятием провала политики ЕС в его влиянии и воздействии на регион»⁷.

Отсутствие прогресса в различных инициативах ЕС по Евро-средиземноморскому партнерству с момента начала кризисов «арабской весны» привело к потере общественного доверия в регионе. Например, такую тенденцию демонстрируют Опросы IEMed и MEDReset⁸ - итальянские проекты изучения проблем Средиземноморья. В частности, респонденты указывают, что ЕС в качестве поставщика мира и гаранта безопасности и стабильности воспринимается лишь незначительным количеством населения, т.к. он не состоянии удовлетворить ожидания Южных партнеров в вопросах безопасности и экономического развития. Большинство же убеждены, что реакция ЕС на события «арабской весны» оказалась провалом.

Критика в отношении ЕС усугубляется политикой Союза в противодействии миграционному кризису и секьюритизация им данной проблемы⁹. Отдельно отмечается, что ЕС настаивает на усилении пограничного контроля, возвращении мигрантов, как это предусмотрено в новой Миграционной стратегии вместо того, чтобы обеспечить защиту фундаментальных прав человека, которые являются высшей ценностью для Европы.

Страны Юго-Восточного Средиземноморья к тому же не воспринимают Средиземноморский регион как единое целое [20]. Скорее, акцент делается на взаимодействии в регионе Большого Средиземноморья, что частично или полностью размывает концепцию уникальной среды региона. Эти страны рассматривают ЕС как «мягкую власть» в экономической сфере, и перспективы взаимодействия в данном случае ограничиваются только торговлей и деловыми контактами. Влиятельными акторами в политической сфере или решении проблем безопасности здесь признаются внерегиональные силы: США, Россия, Китай.

В рамках содействия демократии в Юго-Восточном Средиземноморье политика ЕС не всегда рассматривается как отвечающая внутренним потребностям и интересам стран региона. Эксперты утверждают, что акцентирование усилий Европы на продвижении собственной модели демократии связано с недостаточным пониманием специфики и акторов региона. В результате местные элиты обращают внимание на то, что заявленные цели и задачи ЕС не реализованы. Они, однако, солидарны в том, что ЕС должен быть среди акторов, вовлеченных в разрешение региональных кризисов и предотвращение эскалации обстановки. Но указывают на необходимость изменения европейского подхода к различным взаимосвязанным угрозам в регионе.

ПЕРЕОСМЫСЛЕНИЕ ПОДХОДА К ПОЛИТИКЕ В РЕГИОНЕ

Начиная с середины 1990-х гг., популярность в Европе получил подход о «дуге нестабильности», включающей все Юго-Восточное побережье Средиземного моря. Эта концепция отражает идею о том, что, в целом, стабильная стратегическая среда Средиземноморья проверяется на прочность периодическими конфликтами и кризисами на Южном побережье.

В рамках этой теории кризисы, хотя и могут представлять серьезную угрозу, являются спорадическими и ограниченными по времени, разрешить их можно традиционными методами антикризисного управления и адаптацией архитектуры безопасности. За 10 лет после начала революций «арабской весны», в дополнение к непрекращающимся конфликтам в Афганистане и Ираке, войне в Сирии и нестабильности в Ливии, пришло понимание, что кризис в Средиземноморье принял перманентную форму. Арабские восстания и их последствия способствовали восприятию района как зоны неуправляемого хаоса. Как указывают западные эксперты, вопрос с созданием стабильных демократических институтов управления далек от завершения¹⁰.

Восстания в их начальных фазах показали перспективы серьезных политических и социальных изменений и ставили вопрос о смене системы регионального порядка. Однако существующая система оказалась более «стрессоустойчивой», чем хотели признать многие официальные лица и аналитики в Европе. Восстания привели к очень разным результатам в разных частях арабского мира, но по большей части они не достигли тех целей, что требовали демонстранты.

«Арабская весна» первоначально была провозглашена на Западе как своего рода демократическое пробуждение. Одновременно, еще в 2011 г., сразу после начала народных волнений в регионе, глава комиссии ЕС по расширению и политике соседства Стефан Фюле признал неспособность ЕС достаточно четко обозначить свою позицию по защите прав человека и поддержке местных демократических сил и даже ошибочность их предположения, что авторитарные режимы были гарантией стабильности в регионе¹¹. Однако последующее развитие событий в регионе поставило под сомнение существующие системы регионального управления и резко изменили представление Брюсселя о Юго-Восточном Средиземноморье из «кольца друзей» - на «кольцо огня» [21; 22]. Среди элит и экспертного сообщества развивался нарратив, что Средиземноморье теперь преимущественно нестабильное пространство и источник угроз ЕС и его государствам-членам [23].

Рычаги влияния стран Северного Средиземноморья на Южное для поддержания стабильности не так многочисленны. Несмотря на то, что западные организации (ЕС и НАТО) пропагандируют «политику открытых дверей», страны Юго-Восточного Средиземноморья не входят в список стран-кандидатов, для которых существует возможность членства даже в отдаленной перспективе. Включение страны Центральной, Восточной Европы и Балканского полуострова в ЕС и НАТО хотя и не лишено критики, позиционируется как несомненный успех организаций и важный шаг в поддержании стабильности в Европе. Страны Северной Африки и Ближнего Востока не имеют такого стимула для проведения всеобъемлющих реформ и согласования собственной политики с принципами и нормами ЕС и НАТО.

Неэффективность ЕПС для адекватной реакции на «арабскую весну» и поддержки развивающихся процессов политической либерализации, в сочетании с вспышкой новых конфликтов, привели к пересмотру политики ЕС в 2015 году¹². Ключевой характерной чертой подхода Европы к созданию кольца «стрессоустойчивых» государств заключается в том, что ответственность за безопасность сдвигается от государственных институтов к представителям гражданского общества, которые позиционируются как «активные и ответственные участники сферы безопасности» [24].

Геополитика региона также существенно изменилась с 2011 г. Попытки ЕС проецировать стабильность (или влияние) на регион вынуждены соперничать с аналогичной политикой внерегиональных акторов. Например, с 2015 г. Россия заявила о себе как о гаранте безопасности в Северной Африке и на Ближнем Востоке. Столкновение интересов ведущих мировых держав в Средиземноморье несет несомненный дестабилизирующий эффект, проецируя борьбу за новый мировой порядок на достаточно взрывоопасный регион. Но одновременно способствует сохранению государственности и предотвращает хаос и распространение терроризма.

США были одним из центральных элементов региональной системы безопасности в Юго-Восточном Средиземноморье в течение нескольких десятилетий. Еще в начале 2000-х гг. эксперты были уверены, что «любая будущая система безопасности региона будет невозможна без военного присутствия США» [25]. Но уже больше 10 лет официальные лица и исследователи сходятся во мнении, что США утратили raison d'êtree своей политики в регионе. Во втором десятилетии 2000-х гг. импортируемая из региона нефть перестала иметь такое же значение для экономики США, как это было в 1980-х гг. Именно Б.Обама впервые заявил о том, что военное присутствие США на Ближнем Востоке более не необходимо¹³. А стратегия Б.Обамы «лидерства из-за сцены» (leading from behind) являлась полной противоположностью интервенционалистской стратегии его предшественника Дж.Буша-мл. и была сразу интерпретирована как признание Соединенными Штатами окончания своей региональной гегемонии [26].

МИГРАЦИОННЫЙ КРИЗИС И ПОЛИТИКА ЕС

С начала 1990-х гг. концепция человеческой или гуманитарной безопасности занимала значительное место в европейских дискурсах мира, устойчивого развития и прав человека, несмотря на критику, касающуюся ее концептуальной двусмысленности. Проблема беженцев и перемещенных лиц - одна из самых сложных гуманитарных и политических проблем, определяющим политический процесс в Юго-Восточном Средиземноморье.

Причины вынужденной миграции часто имеют гибридный характер: несовершенство государственных институтов управления; демографическая проблема; конкуренция за контроль над распределением ресурсов; трайбализм; слабая судебная система. Но самое главное - военные конфликты.

Непрекращающиеся кризисы в Сирии, Ираке и Ливии стали причиной для самого крупного миграционного кризиса после Второй мировой войны. Европа, благодаря своей географической близости, безопасности и экономической стабильности, является предпочтительным пунктом назначения для мигрантов из Африки и Ближнего Востока. Миграция в Европу за последние два десятилетия была классифицирована как смешанная, включая экономических мигрантов, беженцев, просителей убежища и др. Между тем, миграционная стратегия ЕС, в основном, направлена на предотвращение миграции в Европу.

Количество беженцев и внутренне перемещенных лиц, оставшихся в регионе, в несколько раз больше тех, кто попытался мигрировать в Европу. Согласно данным ООН, только в субрегионе Леванта внутренне перемещенными лицами и беженцами стали более 6 млн человек¹⁴, а в целом суммарно Ирак, Сирию и Йемен покинули более 12 млн человек¹⁵. Только в 2015 году по подсчетам 1 млн человек попытались пересечь Средиземное море в Европу, и половина из них, предположительно, сирийцы.

Миграционный кризис в Европе произошел в 2015-2016 гг., но потоки беженцев и вынужденных переселенцев продолжают концентрироваться в прибрежных района Юго-Восточного Средиземноморья. По оценкам УВКБ ООН, 84% беженцев остаются в развивающихся регионах мира. Большинство сообществ, которые принимают этих беженцы, живут в регрессивных социально-экономических условиях и крайней нищете¹⁶. Этот процесс оказывает давление на социально-экономическую сферу государств Северной Африки и Ближнего Востока, где также растет поляризация общества, развивается ультранационализм, ксенофобия и генерализированный образ «Другого».

Еще в 2017 г. УВКБ ООН предложила стратегию, которая опирается на существующие международные, региональные и национальные партнерские программы, политические рамки и дорожные карты, чтобы создать согласованную международную стратегию по антикризисному управлению миграционного кризиса. Для успешной ее реализации потребуется порядка $800 млн и еще $1 млрд - на урегулирование Средиземноморского миграционного кризиса, в целом¹⁷. Но из года в год ООН заявляет о недополучении заявленного странами-донорами финансирования, объемы которого могут доходить до 50%.

В странах Европы распространяется мнение, что беженцы, прибывающие в Европу, являются представителями другой культуры с чуждыми ценностями, что они не цивилизованные или образованные, и, таким образом, воры и преступники¹⁸. Другая сторона проблемы беженцев - это получение статуса. Многие мигранты специально избавляются от своих документов, чтобы выдать себя за граждан другой страны и получить статус беженца¹⁹.

Такое негативное восприятие мигрантов приводит к росту популистских и ультранационалистских настроений, давлению политиков по принятию протекционистских мер. Миграционный кризис усугубил исламофобию и ксенофобию в европейском обществе: согласно опросам Pew Research Centre 2017 г., обеспокоенность населения в угрозе исламского экстремизма, в среднем, по Европе составляет больше 40%.

Миграционный вопрос в отношениях между Севером Средиземноморья и Югом находится не только в сфере безопасности - он в значительной степени затрагивает экономический сектор и рынок труда. Таким образом, миграционный кризис становится социально-экономическим процессом со значительными политическими последствиями. Миграционный кризис в Средиземноморье включает в себя проблему рабства и принудительных работ. Распространена она не только в Юго-Восточном Средиземноморье, но и в Северном, в государствах Европы.

Эксперты ОБСЕ обращают внимание, что на низкооплачиваемом труде мигрантов строится экономический рост развитых государств Европы²⁰. Другие указывают, что именно экономическая конкуренция в Европе становится причиной использования иностранной низкоквалифицированной рабочей силы [27]. Мигранты же соглашаются на работы, которые получили аббревиатуру 3D: грязную, опасную и сложную (dirty, dangerous and difficult).

Но иногда этот выбор они не делают добровольно. В Европе беженцы живут в центрах временного содержания, которые управляются и охраняются частными фирмами, получившими государственную лицензию. Согласно исследованиям, такие центры поставляют рабочую силу для клининговых кампаний и общепита²¹. Мигранты и беженцы не с состоянии оспорить условия и оплату труда из опасения быть высланными из стран Европы [27].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Европейский Союз на данный момент не смог выработать стратегию, которая бы обеспечивала долгосрочную стабильность и безопасность всего Средиземноморского пространства. Европейская политика соседства не реализовала свои ключевые задачи в построении процветающего регионального соседства и эффективной архитектуры противодействия гибридным угрозам.

Страны Юго-Восточного Средиземноморья критически относятся к политике Союза, обвиняя его в двойных стандартах в разрешении миграционного вопроса, а также приоритетному вниманию своей безопасности в ущерб интересам его южных соседей.